Полное имя цветаевой. Неизвестные факты об известных писателях

Отец Цветаевой, Иван Владимирович Цветаев, был выходцем из бедного сельского священства. Благодаря незаурядному таланту и трудолюбию он стал профессором-искусствоведом, знатоком античности. Мать, Мария Александровна Мейн, происходившая из обрусевшей польско-немецкой семьи, была одаренной пианисткой. Поэтому музыкальное начало оказалось исключительно сильным в цветаевском творчестве. Марина Цветаева воспринимала мир, прежде всего, на слух, стремясь найти для уловленного ею звука тождественную по возможности словесно-смысловую форму.

Поэтическое своеобразие Цветаевой сложилось быстро, но не сразу. Однако с первых книжек, «Вечерний альбом» (1910) и «Волшебный фонарь» (1912), составленных из почти полудетских стихов, в ее творчестве привлекает полнейшая, непринужденная, никем не «зажатая» искренность. Уже тогда она была полностью самой собою. Ни у кого ничего не заимствовать, не подражать - такой Цветаева вышла из детства и такой осталась навсегда.

Сразу после первых сборников Цветаева написала множество стихов и едва ли не полностью сформировалась как художник. Россия, Родина властно вошла в ее душу широким полем и высоким небом. В стихах 1916 - 1917 гг. много гулких пространств, бесконечных дорог, быстро бегущих туч, криков полночных птиц, багровых закатов, предвещающих бурю, и лиловых беспокойных зорь. Сам стих у нее постоянно кружится, плещет, сверкает, переливается и тревожно-празднично звенит туго натянутой струной.

Многое из написанного в 1916 - 1920 гг. вошло в ее сборник «Версты» - самую знаменитую книгу Цветаевой. Ее талант, который она однажды сравнила с пляшущим огнем, сказался здесь с полной силой. «Версты» (первоначальное название «Матерь-Верста») Цветаева начала собирать в 1921 году. А годы от дебютных книг «Вечерний альбом» и «Волшебный фонарь» до появления «Верст» (в 1922 г.) были временем безвестности. Между тем, талант ее развивался с необыкновенной, неостанавливающейся и упругой энергией.

А мир воевал… Шла война - мировая, потом гражданская. Жалость и печаль переполняли сердце Марины и ее стихи:

Бессонница меня толкнула в путь.

– О, как же ты прекрасен, тусклый Кремль мой! -

Сегодня ночью я целую в грудь -

Всю круглую воюющую землю!..

(«Сегодня ночью я одна в ночи…»)

Бедствия народа - вот, что прежде всего пронзило ее душу:

Чем прогневили тебя эти серые хаты, -

Господи! - и для чего стольким простреливать грудь?

Поезд прошел, и завыли, завыли солдаты,

И запылил, запылил отступающий путь…

(« Белое солнце и низкие, низкие тучи…»)

Годы революции и гражданской войны были в жизни Цветаевой трудными и драматическими. Умерла маленькая дочь, из-за голода отданная в приют. Со старшей, Ариадной (Алей), они испытывали не только жесточайшую нужду и холод, но и трагедию одиночества. Муж Цветаевой, Сергей Эфрон, находился в рядах белой Добровольческой армии, и от него третий год не было никаких вестей. Положение Цветаевой, жены белого офицера, оказалось в красной Москве двусмысленным и тревожным, а ее характер, резкий и прямой, делал такое положение еще и опасным. Стихи из цикла «Лебединый стан», посвященного именно белой армии, она демонстративно читала на публичных вечерах. Белому движению посвящена и поэма «Перекоп» (1929). Лирика Цветаевой в то время пронизана иступленным ожиданием вести от Сергея Эфрона. «Я вся закутана в печаль, - писала она. - Я живу печалью…» Стихов, посвященных разлуке с любимым, было написано немало (впоследствии они составили отдельный цикл). Но их никто не знал: она писала в пространство, словно бросала весть в бушующее море во время кораблекрушения.

Порою Марине казалось, что, одетая в броню поэзии, она неистребима, как птица Феникс, что голод, холод и огонь бессильны сломить крылья ее стиха. И в самом деле, годы бедствий были едва ли не самыми творчески насыщенными и плодотворными. За короткое время она создала немало лирических произведений, которые мы сейчас относим к шедеврам русской поэзии, а также несколько «фольклорных» поэм. Ее талант был парадоксально родственным дару Маяковского. Но беда заключалась в том, что «выкрикнуть» свой стих Марина - за редчайшими исключениями - не могла.

Неизвестно, как повернулась бы дальше судьба Цветаевой, но летом 1921 года она, наконец, получила долгожданную весть - письмо из Праги от Сергея Эфрона. И тотчас, по ее выражению, «рванулась» к нему. Цветаева эмигрировала не по политическим мотивам, которые впоследствии ей приписывали и по этой причине не издавали, - ее позвала любовь.

Эмиграция обернулась нищетой, бесконечными мытарствами и жгучей тоской по родине. Первые три года (до конца 1925) Цветаева жила в Праге. И из всех эмигрантских лет именно пражские, несмотря на нужду, оказались самыми светлыми. Славянскую Чехию она полюбила всей душой и навсегда. Там у нее родился сын Георгий. Впервые удалось издать сразу несколько книг: «Царь-Девицу», «Стихи к Блоку», «Разлуку», «Психею», «Ремесло». Это был своего рода пик, единственный в ее жизни, после которого наступил резкий спад - не в творчестве, а в публикациях. Рок безвестности дал ей передышку, но вскоре после переезда в Париж судьба снова закрыла выход к читателю. В 1928 году вышел последний прижизненный сборник Цветаевой «После России», включивший стихи 1922 - 1925 гг.

Конец 20-х и 30-е годы были омрачены в жизни Цветаевой не только тягостным ощущением приближающейся мировой войны, но и личными драмами. Страстно стремившийся на родину Сергей Эфрон вступил в Союз единомышленников, где вел большую организационную работу. Ему помогала и дочь Ариадна. В конце концов муж Цветаевой был вынужден бежать в СССР вместе с дочерью. Но участь их была плачевной: почти сразу после приезда их арестовали. С. Эфрон был расстрелян, а Ариадна сослана. Цветаевой, правда, удалось еще раз встретиться с ними, когда она в 1939 году вместе с сыном Георгием приехала в Москву.

Вернувшись на родину, Марина вскоре опять осталась с сыном одна- без работы, без жилья, с редкими гонорарами за переводы. В ее стихах 1940 - 1941 гг. возникает мотив близкого конца:

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь

Наддверный…

(«Пора снимать янтарь…»)

С началом Великой Отечественной войны Цветаева с сыном вынуждены были эвакуироваться фактически против своей воли. Сначала - в Чистополь, где не нашлось ни работы, ни жилья, а потом - в последнее короткое пристанище, Елабугу, где тоже не оказалось никакого заработка. Органы НКВД не спускали с нее глаз, есть сведения, что ее пытались шантажировать…

31 августа, в свою любимую рябиновую пору, накануне листопада, Марина Цветаева покончила жизнь самоубийством.

П ервая посмертная книга стихов Марины Цветаевой «Избранное» увидела свет в СССР в 1961 году, через 20 лет после гибели автора и почти через 40 лет после предыдущего издания на родине. К моменту выхода «Избранного» немногие читатели помнили молодую Цветаеву и почти никто не представлял, в какого масштаба фигуру она превратилась, пройдя свой трагический путь.

Первые книги Марины Цветаевой

Марина Цветаева родилась 8 октября 1892 года в Москве. Ее отец Иван Цветаев - доктор римской словесности, историк искусства, почетный член многих университетов и научных обществ, директор Румянцевского музея, основатель Музея изящных искусств (ныне - Государственный музей изобразительных искусств им. Пушкина). Мать Мария Мейн была талантливой пианисткой. Лишенная возможности делать сольную карьеру, она вкладывала всю энергию в то, чтобы вырастить музыкантов из своих детей - Марины и Анастасии.

Иван Цветаев. Фотография: scientificrussia.ru

Анастасия и Марина Цветаевы. Фотография: 1abzac.ru

Мария Мейн. Фотография: alexandrtrofimov.ru

Позже Марина писала о матери: «Весь дух воспитания - германский. Упоение музыкой, громадный талант (такой игры на рояле и на гитаре я уже не услышу!), способность к языкам, блестящая память, великолепный слог, стихи на русском и немецком языках, занятия живописью» . После смерти матери – Марине Цветаевой на этот момент было 14 лет – занятия музыкой сошли на нет. Но мелодичность осталась в стихах, которые Цветаева начала писать еще в шестилетнем возрасте – сразу на русском, немецком и французском языках.

Когда я потом, вынужденная необходимостью своей ритмики, стала разбивать, разрывать слова на слога путем непривычного в стихах тире, и все меня за это, годами, ругали я вдруг однажды глазами увидела те, младенчества своего, романсные тексты в сплошных законных тире - и почувствовала себя омытой, поддержанной, подтвержденной и узаконенной - как ребенок по тайному знаку рода оказавшийся - родным, в праве на жизнь, наконец!

Марина Цветаева. «Мать и музыка»

В 1910 году Цветаева издала за свой счет первый поэтический сборник «Вечерний альбом». Отправила его на отзыв мэтру - Валерию Брюсову . Поэт-символист упомянул о молодом даровании в своей статье для журнала «Русская мысль»: «Когда читаешь ее книгу, минутами становится неловко, словно заглянул нескромно через полузакрытое окно в чужую квартиру и подсмотрел сцену, видеть которую не должны бы посторонние» .

На «Вечерний альбом» также откликнулись в печати Максимилиан Волошин и Николай Гумилев . В Коктебеле, в гостях у Волошина, Марина познакомилась с Сергеем Эфроном, сыном революционеров-народовольцев Якова Эфрона и Елизаветы Дурново. В январе 1912-го они обвенчались, а вскоре вышли две книги с «говорящими» названиями: «Волшебный фонарь» Цветаевой и «Детство» Эфрона. Следующий цветаевский сборник «Из двух книг» был составлен из ранее опубликованных стихов. Он стал своего рода водоразделом между мирной юностью и трагической зрелостью поэта.

«Возмутительно большой поэт»

Первую Мировую войну маленькая семья – в 1912 году родилась дочь Ариадна – встретила в доме в Борисоглебском переулке. Сергей Эфрон готовился к поступлению в университет, Марина Цветаева писала стихи. С 1915 года Эфрон работал на санитарном поезде, в 1917-ом был мобилизован. Позже он оказался в рядах белогвардейцев, из Крыма с остатками разгромленной белой армии перебрался в Турцию, затем в Европу. Марина Цветаева, не получавшая в годы Гражданской войны известий от мужа, оставалась в Москве – теперь уже с двумя детьми.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Фотография: diwis.ru

Дочери Марины Цветаевой – Ариадна и Ирина Эфрон. Фотография: alexandrtrofimov.ru

Сергей Эфрон, Марина Цветаева с Георгием (Муром) и Ариадна Эфрон. Фотография: alexandrtrofimov.ru

В это время она сблизилась со студийцами-вахтанговцами (будущая Третья студия МХАТ), «прописавшимися» в Мансуровском переулке. Среди ближайших друзей Цветаевой были поэт Павел Антокольский, режиссер Юрий Завадский, актриса Софья Голлидэй. Для них и под влиянием обожаемого «поэтического божества» - Александра Блока - Цветаева написала «романтические драмы». Их легкий изящный слог уносил молодую поэтессу в прекрасные дали, прочь от замерзающей военной Москвы.

В феврале 1920 от голода умерла младшая дочь Марины Цветаевой. Спустя год из-за границы пришла весточка от Эфрона, и Цветаева решила ехать к нему. В мае 1922 года супруги встретились в Берлине. Берлин начала 1920-х годов был издательской Меккой русской эмиграции. В 1922–1923 годах у Марины Цветаевой здесь вышло 5 книг. Чуть раньше в Москве были опубликованы сборник «Версты», драматический этюд «Конец Казановы» и поэма-сказка «Царь-девица» - таким получилось прощание с Россией.

Сергей Эфрон учился в Пражском университете, который предлагал беженцам из России бесплатные места, Марина с дочерью отправились за ним в Чехию. Снимать квартиру в Праге было не по карману, поэтому несколько лет ютились в окрестных деревнях. Цветаеву печатали. В Чехии родились «Поэма горы» и «Поэма конца», «русские» поэмы-сказки «Мо́лодец», «Переулочки», драма «Ариадна», был начат «Крысолов» - переосмысление немецкой легенды о крысолове из города Гаммельн. В чешской эмиграции начался эпистолярный роман Цветаевой с Борисом Пастернаком, длившийся почти 14 лет.

«Она была одно страдание»

В 1925 году семья Цветаевых-Эфронов, уже с сыном Георгием, перебралась в Париж. Столица русского зарубежья встретила их, на первый взгляд, приветливо. С успехом прошел поэтический вечер Цветаевой, ее стихи публиковали. В 1928 году в Париже вышла книга «После России» - последний прижизненно изданный сборник поэта.

Но разногласия между независимой Мариной Цветаевой и русской интеллигенцией старой закалки становились все более явными. Ее нравы слишком отличались от привычек мэтров, которые здесь царствовали: Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус , Владислава Ходасевича и Ивана Бунина . Цветаева перебивалась случайными заработками: читала лекции, писала статьи, делала переводы. Ситуацию усугубляло то, что эмигранты, в большинстве не принявшие революцию, смотрели косо на Сергея Эфрона. Он стал открытым сторонником большевизма, вступил в ряды «Союза возвращения на родину». Эфрон настаивал, что попал в стан белогвардейцев почти случайно. В 1932 году он подал прошение, чтобы получить советский паспорт, и был завербован НКВД.

Марина Цветаева. 1930. Фотография: alexandrtrofimov.ru

Марина Цветаева с дочерью Ариадной. 1924. Фотография: alexandrtrofimov.ru

Георгий Эфрон. Париж. 1930-е. Фотография: alexandrtrofimov.ru

Первой в марте 1937 года в Москву уехала Ариадна Эфрон. Выпускница Высшей школы Лувра, историк искусства и книжный график, она устроилась в советский журнал, который выходил на французском языке. Много писала, переводила. Осенью 1937 года, после участия в устранении советского агента-невозвращенца, бежал в Москву Эфрон. Его поселили на даче в Болшеве, и жизнь, казалось, наладилась.

Марина Цветаева не разделяла восторгов своей семьи и надежд на счастливое будущее в Советском Союзе. И все-таки в июне 1939 года приехала в СССР. Через 2 месяца арестовали Ариадну, а еще через полтора - Сергея Эфрона. Для Марины и четырнадцатилетнего Георгия – по-домашнему Мура – начались мытарства. Жили они то у родственников в Москве, то на даче писательского Дома творчества в Голицыне. Пытались добиться свидания с родственниками или хоть что-то узнать о них.

С большим трудом и не сразу удалось снять комнату, где Цветаева продолжала работать. Зарабатывала на жизнь переводами. В 1940 году вышла рецензия критика Зелинского, заклеймившего предполагавшуюся к выпуску книгу Цветаевой страшным словом «формализм». Для поэта это значило закрытие всех дверей. 8 августа 1941-го, в разгар фашистского наступления на Москву, Цветаева с сыном отправились с группой писателей в эвакуацию в волжский город Елабуга. Провожать их на речной вокзал пришли Борис Пастернак и молодой поэт Виктор Боков.

«Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание» , - рассказывал позже в письме Мур о последних днях матери. 31 августа Марина Цветаева покончила с собой. В предсмертных записках она просила позаботиться о сыне. Георгий Эфрон погиб на фронте в 1944 году. Его отца расстреляли в октябре 1941-го, в 1956-ом реабилитировали посмертно. Ариадна Эфрон была реабилитирована в 1955 году. После возвращения из ссылки она занималась переводами, готовила к изданию произведения Марины Цветаевой, и писала воспоминания о ней.

Марина Ивановна Цветаева - русская поэтесса, переводчица, автор биографических эссе и критических статей. Она считается одной из ключевых фигур в мировой поэзии XX века. Сегодня называют хрестоматийными такие стихотворения Марины Цветаевой о любви, как «Пригвождена к позорному столбу…», «Не самозванка – я пришла домой…», «Вчера еще в глаза глядел…» и многие другие.

Детское фото Марины Цветаевой | Музей М. Цветаевой

День рождения Марины Цветаевой приходится на православный праздник памяти апостола Иоанна Богослова. Это обстоятельство поэтесса позднее неоднократно отразит в своих произведениях. Родилась девочка в Москве, в семье профессора Московского университета, известного филолога и искусствоведа Ивана Владимировича Цветаева, и его второй супруги Марии Мейн, профессиональной пианистки, ученицы самого Николая Рубинштейна. По отцу у Марины были единокровные брат Андрей и сестра , а также родная младшая сестра Анастасия. Творческие профессии родителей наложили отпечаток и на детство Цветаевой. Мама обучала ее игре на фортепиано и мечтала увидеть дочь музыкантом, а отец прививал любовь к качественной литературе и иностранным языкам.


Детские фото Марины Цветаевой

Так получилось, что Марина с мамой часто жила заграницей, поэтому свободно говорила не только по-русски, но и на французском и немецком языках. Более того, когда маленькая шестилетняя Марина Цветаева стала писать стихи, то сочиняла она на всех трех, причем больше всего – по-французски. Образование будущая знаменитая поэтесса начала получать в московской частной женской гимназии, а позднее училась в пансионах для девочек в Швейцарии и Германии. В 16 лет она попробовала прослушать курс лекций по старофранцузской литературе в парижской Сорбонне, но обучение там не окончила.


С сестрой Анастасией, 1911 год | Музей М. Цветаевой

Когда поэтесса Цветаева начала публиковать свои стихи, она стала близко общаться с кругом московских символистов и активно участвовать в жизни литературных кружков и студий при издательстве «Мусагет». Вскоре начинается Гражданская война. Эти годы очень тяжело сказались на моральном состоянии молодой женщины. Разрыв родины на белую и красную составляющие она не принимала и не одобряла. Весной 1922 года Марина Олеговна добивается разрешения эмигрировать из России и отправиться в Чехию, куда несколько лет назад бежал ее муж, Сергей Эфрон, служивший в рядах Белой армии, а теперь обучавшийся в Пражском университете.


Иван Владимирович Цветаев с дочерью Мариной, 1906 год | Музей М. Цветаевой

Долгое время жизнь Марины Цветаевой была связана не только с Прагой, но и с Берлином, а через три года ее семья смогла добраться и до французской столицы. Но и там счастья женщина не обрела. На нее действовала угнетающе молва людей о том, что ее муж участвовал в заговоре против сына и что он завербован советской властью. Кроме того, Марина осознала, что по своему духу она не эмигрант, и Россия никак не отпускает ее мысли и сердце.

Стихотворения

Первый сборник Марины Цветаевой под названием «Вечерний альбом» увидел свет в 1910 году. В основном он включал ее творения, написанные в школьные годы. Довольно быстро творчество юной поэтессы привлекло внимание знаменитых литераторов, особенно ею заинтересовались Максимилиан Волошин, муж , Николай Гумилёв, и основоположник русского символизма Валерий Брюсов. На волне успеха Марина пишет первую прозаическую статью «Волшебство в стихах Брюсова». Кстати, довольно примечательным фактом является то, что первые книги она публиковала на свои собственные деньги.


Первое издание "Вечернего альбома" | Феодосийский музей Марины и Анастасии Цветаевых

Вскоре был издан «Волшебный фонарь» Марины Цветаевой, ее второй поэтический сборник, потом вышло и следующее произведение - «Из двух книг». Незадолго до революции биография Марины Цветаевой была связана с городом Александров, куда она приехала в гости к сестре Анастасии и ее супругу. С точки зрения творчества этот период важен тем, что он насыщен посвящениями близким людям и любимым местам и позднее был назван специалистами «Александровским летом Цветаевой». Именно тогда женщина создала знаменитые циклы стихотворений «К Ахматовой» и «Стихи о Москве».


Ахматова и Цветаева в образах египтянок. Памятник "Серебряный век", Одесса | Panoramio

Во время гражданской войны Марина прониклась сочувствием к белому движению, хотя, как говорилось выше, в целом не одобряла разделения страны на условные цвета. В тот период она пишет стихи для сборника «Лебединый стан», а также большие поэмы «Царь-девица», «Егорушка», «На красном коне» и романтические пьесы. После переезда за границу поэтесса сочиняет две масштабные работы - «Поэму Горы» и «Поэму Конца», которые окажутся в числе ее главных произведений. Но большинство стихов периода эмиграции опубликованы не были. Последним напечатали сборник «После России», включавший сочинения Марины Цветаевой до 1925 года. Хотя писать она не переставала никогда.


Рукопись марины Цветаевой | Неофициальный сайт

Иностранцы гораздо больше оценили прозу Цветаевой – ее воспоминания о русских поэтах Андрее Белом, Максимилиане Волошине, Михаиле Кузмине, книги «Мой Пушкин», «Мать и музыка», «Дом у Старого Пимена» и другие. А вот стихи не покупали, хотя Марина написала замечательный цикл «Маяковскому», «черной музой» для которого стало самоубийство советского поэта. Смерть Владимира Владимировича буквально потрясла женщину, что и через много лет можно почувствовать, читая эти стихи Марины Цветаевой.

Личная жизнь

Со своим будущим мужем Сергеем Эфроном поэтесса познакомилась в 1911 году в доме своего друга Максимилиана Волошина в Коктебеле. Через полгода они стали мужем и женой, а вскоре на свет появилась их старшая дочь Ариадна. Но Марина была женщиной очень увлекающейся и в разное время ее сердцем завладевали другие мужчины. Например, великий русский поэт Борис Пастернак, с которым у Цветаевой были почти 10-летние романтические отношения, не прекратившиеся и после ее эмиграции.


Сергей Эфрон и Цветаева перед свадьбой | Музей М. Цветаевой

Кроме того, в Праге у поэтессы начался бурный роман с юристом и скульптором Константином Родзевичем. Их связь продлилась около полугода, а затем Марина, посвятившая возлюбленному полную неистовой страсти и неземной любви «Поэму горы», вызвалась помочь его невесте выбрать свадебное платье, тем самым поставив точку в любовных отношениях.


Ариадна Эфрон с матерью, 1916 год | Музей М. Цветаевой

Но личная жизнь Марины Цветаевой была связана не только с мужчинами. Еще до эмиграции, в 1914 году она познакомилась в литературном кружке с поэтессой и переводчицей Софией Парнок. Дамы быстро обнаружили симпатию друг к другу, которая вскоре переросла в нечто большее. Марина посвятила возлюбленной цикл стихов «Подруга», после чего их отношения вышли из тени. Эфрон знал о романе жены, сильно ревновал, устраивал сцены, и Цветаева была вынуждена уйти от него к Софии. Впрочем, в 1916 году она расстаётся с Парнок, возвращается к супругу и через год рожает дочь Ирину. О своей странной связи поэтесса скажет позднее, что любить женщине женщину дико, но только одних мужчин – скучно. Тем не менее, любовь к Парнок Марина охарактеризовала как «первую катастрофу в своей жизни».


Портрет Софии Парнок | Википедия

После рождения второй дочери Марина Цветаева сталкивается с черной полосой в жизни. Революция, побег мужа заграницу, крайняя нужда, голод. Сильно заболела старшая дочка Ариадна, и Цветаева отдает детей в приют в подмосковном поселке Кунцово. Ариадна выздоровела, но заболела и в трехлетнем возрасте умерла Ирина.


Георгий Эфрон с матерью | Музей М. Цветаевой

Позднее, уже после воссоединения с мужем в Праге, поэтесса родила третьего ребенка – сына Георгия, которого в семье называли «Мур». Мальчик был болезненным и хрупким, тем не менее, во время Второй мировой войны пошел на фронт, где и погиб летом 1944 года. Похоронен Георгий Эфрон в братской могиле в Витебской области. В связи с тем, что ни Ариадна, ни Георгий не имели своих детей, то на сегодняшний день прямых потомков великой поэтессы Цветаевой не существует.

Смерть

В эмиграции Марина и ее семья жили чуть ли не в нищете. Муж Цветаевой не мог работать из-за болезни, Георгий был совсем крошкой, Ариадна пыталась помочь финансово, вышивая шляпки, но фактически их доход составляли скудные гонорары за статьи и эссе, которые писала Марина Цветаева. Она назвала такое материальное положение замедленным умиранием от голода. Поэтому все члены семьи постоянно обращаются в советское посольство с просьбой вернуться на родину.


Памятник работы Зураба Церетели, Сен-Жиль-Круа-де-Ви, Франция | Вечерняя Москва

В 1937 году получает такое право Ариадна, через полгода в Москву тайно перебирается Сергей Эфрон, так как во Франции ему угрожал арест как соучастнику политического убийства. Через некоторое время официально пересекает границу сама Марина с сыном. Но возвращение обернулось трагедией. Очень скоро НКВД арестовывает дочь, а за ней и мужа Цветаевой. И если Ариадна после смерти , отсидев свыше 15 лет, была реабилитирована, то Эфрона расстреляли в октябре 1941 года.


Памятник в городе Таруса | Пионер-Тур

Впрочем, его жена об этом уже не узнала. Когда началась Великая Отечественная война, женщина с сыном-подростком отправилась в эвакуацию в городок Елабуга на реке Каме. Чтобы получить временную прописку, поэтесса вынуждена устроиться на работу посудомойкой. Ее заявление датировано 28 августа 1941 года, а спустя три дня Цветаева совершила самоубийство, повесившись в доме, куда их с Георгием определили на постой. Марина оставила три предсмертные записки. Одну из них она адресовала сыну и просила простить, а в двух других обращалась к людям с просьбой позаботиться о мальчике.


Памятник в селе Усень-Ивановское, Башкирия | Школа Жизни

Весьма интересно, что когда Марина Цветаева только собиралась в эвакуацию, в упаковке вещей ей помогал давний друг Борис Пастернак, который специально купил веревку для связывания вещей. Мужчина похвалился, что достал такую прочную веревку - «хоть вешайся»… Именно она и стала орудием самоубийства Марины Ивановны. Похоронили Цветаеву в Елабуге, но так как шла война, точное место погребения остается невыясненным до сих пор. Православные обычаи не позволяют отпевать самоубийц, но правящий епископ может делать исключение. И патриарх Алексий II в 1991 году, на 50-летие со дня смерти, воспользовался этим правом. Церковный обряд провели в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот.


Камень Марины Цветаевой в г. Таруса | Странник

В память о великой русской поэтессе был открыт музей Марины Цветаевой, причем не один. Существует подобный дом памяти в городах Тарус, Королев, Иванов, Феодосия и многих других местах. На берегу реки Оки установлен монумент работы Бориса Мессерера. Есть скульптурные памятники и в других городах России, ближнего и дальнего зарубежья.

Сборники

  • 1910 - Вечерний альбом
  • 1912 - Волшебный фонарь
  • 1913 - Из двух книг
  • 1920 - Царь-девица
  • 1921 - Лебединый стан
  • 1923 - Психея. Романтика
  • 1924 - Поэма Горы
  • 1924 - Поэма Конца
  • 1928 - После России
  • 1930 - Сибирь

Марина Ивановна Цветаева.

Последние дни

По утверждению Елены Поздиной, старшего научного сотрудника Литературного музея Марины Цветаевой, находящегося в Елабуге, тщательно исследовавшей жизнь и творчество великой поэтессы, Марина Цветаева жила как поэт и умерла тоже как истинный поэт.

Не секрет, что творческая жизнь Цветаевой прошла под знаком скандала. Пересуды и обсуждения шокирующих подробностей из ее жизни продолжаются и по сей день. Неудивительно, что до сих пор так и не выяснено, какие из них действительно имели место, а какие были просто выдуманы склонной к распространению порочащих слухов толпой и заинтересованными лицами из государственного аппарата.

До сих пор непонятно, по какой причине Цветаева все же решилась так радикально решить все свои проблемы, одним махом освободившись и от постылой жизни, и от борьбы за свое существование. Самоубийство – необратимый шаг, и решиться на него можно только в страшном душевном смятении или же по трезвому расчету, впрочем, как выяснили историки, второе к Цветаевой ни в коей мере не относилось, поскольку она, как и всякий поэт, любила жизнь, тем более свою, и много лет боролась за свое существование.

Несмотря на то, что причины, которые подтолкнули поэтессу к роковому решению, так и остались до конца не выясненными, можно предположить, что это была совокупность непроходящей нищеты, душевного нездоровья, притеснений НКВД и сама Елабуга – бесцветная и безгранично жестокая провинция, куда Цветаеву привела жизнь.

Однако самоубийство обычно происходит вдали от чужих глаз и, по мнению самой Цветаевой, сказавшей эти слова о Маяковском, «длилось оно не спуск курка». По мнению исследователей, Цветаева еще задолго до своей смерти размышляла о самоубийстве, как бы программируя на него свое сознание, ведь недаром важную роль в ее творчестве играла тема смерти и сопутствующих ей негативных эмоций, достаточно вспомнить хотя бы ее известное произведение, написанное незадолго до смерти, которое так и называлось – «Смерть»:

Смерть – это нет,

Смерть – это нет,

Смерть – это нет.

Нет – матерям,

Нет – пекарям.

(Выпек – не съешь!)

Смерть – это так:

Недостроенный дом,

Недовзращенный сын,

Недовязанный сноп,

Недодышанный вздох,

Недокрикнутый крик.

Я – это Да,

Да – навсегда,

Да – вопреки,

Да – через всe!

Даже тебе

Да кричу, Нет!

Стало быть – нет,

Стало быть – вздор,

Календарная ложь!

Что же привело к формированию в ее мозге суицидальных идей, ведь родилась и выросла она во вполне респектабельной и уважаемой семье?

Марина Цветаева родилась в 1892 году в Москве. Ее мать была известной в то время пианисткой, ученицей А. Г. Рубинштейна, а отец – профессором столичного университета, основавшим в районе Волхонки Музей изящных искусств.

Детство Марины Цветаевой прошло за границей. Она много времени провела в Швейцарии, Франции, Италии и Германии, сопровождая свою медленно умиравшую от чахотки мать на различных курортах и в оздоровительных заведениях.

Частые переезды не давали девочке возможности постоянно учиться в одном и том же учебном заведении. В конечном итоге ее образование начало пестрить разноцветными лоскутами разнородных и часто никак не скомпонованных знаний, почерпнутых в российских гимназиях, пансионах Фрейбурга и Лозанны. Богато одаренная от природы, девочка быстро овладела немецким и французским языками.

Становление Марины Цветаевой как поэтессы тесно связано с деятельностью московских символистов. Она свела близкое знакомство с В. Я. Брюсовым, который оказал сильное влияние на формирование ее ранних поэтических мировоззрений. Подружившись с Л. Л. Кобылинским, Цветаева стала принимать участие в мероприятиях, организуемых руководством издательства «Мусагет».

Большое влияние на становление поэтического дара Цветаевой оказал М. А. Волошин, когда она гостила у него в Крыму. В своих первых сборниках стихов «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом», а также в поэме «Чародей» поэтесса отдавала предпочтение детальному и очень точному описанию прогулок по бульвару, домашнего быта, портретов друзей и знакомых, отношений между членами ее семьи. Все это пронизано духом юности и детской простоты, которую Марина спустя какое-то время утратила, перейдя на более сентиментальные темы. В ее произведении «На красном коне» хорошо видно, как прежний простодушный стиль изложения переходит на романтический и интригующий, свойственный большинству сказочных поэм и баллад.

В 1920-х годах творчество Цветаевой стало еще более зрелым. Из-под ее пера вышли книги «Ремесло» и «Версты», в которых все так же присутствует дух сказки, но уже с более серьезной политической и социальной подоплекой. Тут же имеется и цикл стихотворений, посвященных современникам Цветаевой, поэтам А. А. Ахматовой, А. А. Блоку и другим, а также реальным историческим личностям или таким легендарным литературным героям, как Марина Мнишек и Дон Жуан.

Если сравнивать Марину Цветаеву с другими российскими поэтами, можно увидеть, что их творчество существенно разнится благодаря мотивам их произведений. Если у Есенина, Пушкина и Брюсова в творчестве преобладает возвышенный романтизм, пронизанный духом надежды, особенно в любовной лирике, то в произведениях Цветаевой, напротив, ведущими являются мотивы горя, обездоленности, отчаяния и сопереживания угнетаемым и гонимым, к которым поэтесса причисляла и себя.

С 1918 по 1922 год Марина проживала в охваченной революцией Москве, с трудом перебиваясь случайными приработками, вынужденная практически одна содержать своих малолетних детей. В это время ее муж С. Я. Эфрон служил в белой армии, поэтому Цветаева терпела многочисленные неудобства. В довершение ко всему и сама поэтесса активно сочувствовала белому движению, смело объявив об этом в своем сборнике стихов под названием «Лебединый стан».

С 1922 года Цветаева начала вести эмигрантскую жизнь. Она некоторое время жила в Берлине, затем в Праге, потом, в 1925 году, в Париже. Она постоянно ощущала нехватку денег и элементарных вещей, в том числе и еды. Критики и земляки-эмигранты с каждым днем относились к ней со все большей враждебностью.

В 1937 году муж Цветаевой, Сергей Эфрон, мечтая, наконец, вернуться в СССР, согласился стать заграничным агентом НКВД. Но прошло совсем немного времени, и он неожиданно обнаружил, что оказался замешанным в заказном политическом убийстве. Понимая, что лишних и слишком умных свидетелей нигде не любят, он бежал из Франции, вернувшись, наконец, в Москву. Вскоре Марина с сыном вслед за Сергеем и дочерью также вернулись на родину.

Через несколько месяцев, в 1940 году, в Москве и начался роковой для Марины Цветаевой путь, в конце концов приведший ее к смерти. Тогда она, уже отчаявшаяся найти для себя место в новом послереволюционном мире, писала в дневнике: «Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего – себя, своей головы, если эта голова – так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк...».

Итак, Марина уже напрямую говорит о крюке, год спустя которым все-таки решится воспользоваться. Что же подтолкнуло ее к этому? Возможно, последним гвоздем в крышке уже маячившего на горизонте гроба стал арест ее близких людей, настигший Марину ровно за год до того, как была сделана эта запись в дневнике. Адриана и Сергей Яковлевич Эфрон, дочь и муж Цветаевой, были схвачены полицией и отправлены одна в тюрьму, другой – на плаху.

Следом за первой в дневнике Цветаевой появилась еще одна запись: «Я год примеряю смерть. Все уродливо и страшно. Проглотить – мерзость, прыгнуть – враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже – посмертно – боюсь. Я не хочу умереть. Я хочу не быть. Вздор. Пока я нужна... но, Господи, как я мала, как я ничего не могу! Доживать – дожевывать. Горькую полынь».

Но все же, несмотря ни на что, Марина Цветаева была сильной, и хотя несчастье, обрушившееся на семью, подкосило ее, у женщины все же оставалось немного сил на последний рывок вверх, к воздуху. Ей надо было жить хотя бы ради сына. Однако злая судьба не дала ей этой возможности, отобрав смысл жизни любой творческой личности – Цветаеву перестали печатать.

Если в эмиграции ее произведения хоть как-то доносились напечатанным словом до читателей, то после возвращения в Москву даже эта ниточка, связывающая ее с литературными кругами России, прервалась.

Арест дочери, гибель мужа, запрет на распространение произведений, война, эвакуация, унижения, нищета, затем Елабуга, Чистополь и опять мысли о самоубийстве... Круг замкнулся, и злосчастный «крюк» вновь возник на горизонте жизни Цветаевой.

Последние дни Марины Цветаевой прошли в безвестной пелене отчаяния. Во многом душевное состояние поэтессы можно почувствовать, прочитав воспоминания о предсмертном периоде ее жизни Лидии Чуковской, которая опубликовала их в книге «Предсмертие».

Вот первые впечатления Чуковской от встречи с Цветаевой в тот период: «Женщина в сером поглядела на меня снизу, слегка наклонив голову вбок. Лицо того же цвета, что берет: серое. Тонкое лицо, но словно припухшее. Щеки впалые, а глаза желто-зеленые, вглядывающиеся упорно. Взгляд тяжелый, выпытывающий.

– Как я рада, что вы здесь, – сказала она, протягивая мне руку. – Мне много говорила о вас сестра моего мужа, Елизавета Яковлевна Эфрон. Вот перееду в Чистополь, и будем дружить.

Эти приветливые слова не сопровождались, однако, приветливой улыбкой. Вообще никакой улыбкой – ни глаз, ни губ. Ни искусственно светской, ни искренне радующейся. Произнесла она свое любезное приветствие голосом без звука, фразами без интонации. Я ответила, что тоже очень, очень рада, пожала ей руку и заспешила на почту».

8 августа 1941 года Цветаева вместе с ребенком присоединилась к группе литераторов, которые собирались ехать в Елабугу и Чистополь, и вместе с ними села на пароход «Чувашская республика». 18 августа пароход прибыл в Елабугу, Цветаева с сыном сошла на берег и сразу же занялась поисками жилья и работы.

Известно, что только через несколько дней, 21 августа, она наконец-то нашла себе более чем скромное жилье – отгороженный занавеской угол в маленькой и бедной избе на Ворошиловской улице, где поселилась с сыном. Угол был настолько маленький, что они едва помещались там.

Цветаева, понимая, что для того, чтобы жить, необходимы деньги, села на пароход и уехала в Чистополь, чтобы попытаться устроиться там на какую-нибудь работу и купить немного еды. Ее записи в дневнике полны скорби и покорности судьбе: «Я когда-то умела писать стихи, теперь разучилась... Я ничего не могу...»

26 августа поэтесса написала прошение: «В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда». Отдавая записку в руки секретаря, женщина прекрасно понимала, что столовая, где она мечтает работать, будет открыта только в начале осени.

В произведении «Предсмертие» Лидия Чуковская описала свою очередную встречу с Мариной Цветаевой, произошедшую как раз в то время, когда поэтесса пришла узнать ответ членов парткома на свое прошение: «...Лестница. Крутые ступени. Длинный коридор с длинными, чисто выметенными досками пола, пустая раздевалка за перекладиной; в коридор выходят двери – и на одной дощечка: „Парткабинет“. Оттуда – смутный гул голосов. Дверь закрыта.

Прямо напротив, прижавшись к стене и не спуская с двери глаз, вся серая, – Марина Ивановна.

– Вы?! – так и кинулась она ко мне, схватила за руку, но сейчас же отдернула свою и снова вросла в прежнее место. – Не уходите! Побудьте со мной!

Может быть, мне следовало все-таки постучаться в парткабинет? Но я не могла оставить Марину Ивановну».

Лидия Чуковская принесла для Марины Цветаевой стул и сочувственно оглядела ее. Та выглядела очень плохо. Осунувшаяся, подурневшая женщина ничем не напоминала прежнюю Марину Цветаеву, стихи которой заставляли сходить с ума как мужчин, так и женщин. Судьба вдоволь поиздевалась над ней, вынудив приползти как за милостыней к двери парткома и униженно просить предоставить ей хоть какую-то работу: «Сейчас решается моя судьба, – проговорила она. – Если меня откажутся прописать в Чистополе, я умру. Я чувствую, что непременно откажут. Брошусь в Каму».

Встревоженная нездоровым видом и горячими словами случайно встреченной знакомой, Чуковская стала ее уверять, «что не откажут, а если и откажут, то можно ведь и продолжать хлопоты. Над местным начальством существует ведь еще и московское. (“А кто его, впрочем, знает, – думала я, – где оно сейчас, это московское начальство?”) Повторяла я ей всякие пустые утешения. Бывают в жизни тупики, говорила я, которые только кажутся тупиками, а вдруг да и расступятся. Она меня не слушала – она была занята тем, что деятельно смотрела на дверь. Не поворачивала ко мне головы, не спускала глаз с двери даже тогда, когда сама говорила со мной».

Когда дверь парткома наконец-то открылась, в коридор вышла и печально посмотрела на Марину Вера Васильевна Смирнова, которая охотно хлопотала за поэтессу. «Цветаева поднялась навстречу Вере Васильевне резким и быстрым движением, – вспоминала Чуковская, – и взглянула ей в лицо с тем же упорством, с каким только что смотрела на дверь. Словно стояла перед ней не просто литературная дама – детская писательница, критик, – а сама судьба».

В этом была вся Марина. С отвагой и дерзостью, которой славились многие российские поэты, готовые принять вызов судьбы и бросить его обратно, она ждала приговор. «Вера Васильевна заговорила не без официальной суховатости, и в то же время не без смущения. То и дело мокрым крошечным комочком носового платка отирала со лба пот. Споры, верно, были бурные, да и жара.

– Ваше дело решено благоприятно, – объявила она. – Это было не совсем легко, потому что Тренев категорически против. Асеев не пришел, он болен, но прислал письмо за... В конце концов Совет постановил вынести решение простым большинством голосов, а большинство – за, и бумага, адресованная Тверяковой от имени Союза, уже составлена и подписана. В горсовет мы передадим ее сами, а вам сейчас следует найти себе комнату. Когда найдете, – сообщите Тверяковой адрес – и все».

После этого Вера Васильевна предложила Цветаевой поискать себе жилье в районе улицы Бутлерова и, подумав, добавила: «Что касается вашей просьбы о месте судомойки в будущей писательской столовой, то заявлений очень много, а место одно. Сделаем все возможное, чтобы оно было предоставлено вам. Надеюсь – удастся.

– Вера Васильевна простилась и ушла в парткабинет заседать. А мы по лестнице вниз.

Я ничего ни от кого не слыхала ранее ни о грядущей столовой..., ни о месте судомойки, на которое притязает Цветаева. О, конечно, конечно, всякий труд почетен! И дай ей бог! Но неужели никому не будет стыдно: я, скажем, сижу за столом, хлебаю затируху, жую морковные котлеты, а после меня тарелки, ложки, вилки моет не кто-нибудь, а Марина Цветаева? Если Цветаеву можно определить в судомойки, то почему бы Ахматову не в поломойки, а жив был бы Александр Блок – его бы при столовой в истопники. Истинно писательская столовая».

28 августа Цветаева села на пароход и вернулась к сыну в Елабугу. На другой день Георгий, сын Цветаевой, написал в своем дневнике, что его мать так и не смогла нигде найти работу. В качестве единственного варианта ей предложили занять должность переводчицы в НКВД, где она должна была переводить с немецкого на русский. Узнав об этом факте из биографии поэтессы, многие начали думать о том, что Цветаеву хотели «завербовать» органы государственной власти.

Как провела Цветаева предпоследний день в своей жизни, известно мало. Но можно предположить, что она была на грани отчаяния. Последний день в ее жизни, 31 августа, был выходным – воскресеньем, а следовательно, люди, проживающие в одном доме с Цветаевой, отсутствовали. Поэтесса решила этим воспользоваться. Она написала три записки: сыну Георгию, людям, которые возьмут на себя хлопоты, связанные с ее похоронами, и Асеевым.

Незадолго до этого она с болью и отчаянием обреченного писала: «Почему вы думаете, что жить еще стоит? Разве вы не понимаете будущего?». А потом подвела итог: «Нет будущего. Нет России», – ведь с Россией она прежде всего ассоциировала себя.

Днем 31 августа Марина Цветаева повесилась, покончив с собой и со своим нищенским существованием, лишенным даже маленького лучика надежды.

На третий день, 2 сентября, Марину Ивановну Цветаеву тихо похоронили в одной из бесчисленных могил Елабужского кладбища. Место ее последнего упокоения до сих пор не найдено. Незадолго до своей смерти Марина, словно бы уже предчувствуя скорый конец, написала удивительное по своей эмоциональной силе произведение, которое стало ее предсмертным реквиемом самой себе:

Умирая, не скажу: была.

И не жаль, и не ищу виновных.

Есть на свете поважней дела

Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты, – крылом стучавший в эту грудь,

Молодой виновник вдохновенья -

Я тебе повелеваю: – будь!

Я – не выйду из повиновенья.

Даниил Иванович Хармс. Детский поэт, который писал для взрослых

Даниил Иванович Ювачев родился в Санкт-Петербурге в 1905 году. Ювачев – его настоящая фамилия, псевдоним Хармс он взял значительно позднее.

Точная дата рождения Даниила Ювачева неизвестна. Иногда этот день отмечали 17 декабря, иногда 12 января. Сам Даниил Ювачев в своем автобиографическом произведении «Как я родился» предлагал официально записать день своего рождения 1 января 1906 года, но эту идею не поддержали, и принято стало считать днем рождения Д. Ювачева 17(30) декабря.

Отец Даниила был морским офицером и в 1883 году принимал участие в революционном движении, за что был привлечен к суду. В 1884 году по «делу 14-ти» его приговорили к смертной казни. Впоследствии этот приговор заменили 15-летним заточением, четыре года из которых он провел в одиночной камере в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, а остальные на каторге. Там отец Даниила Хармса написал большое количество книг, в том числе и на религиозные темы: «Восемь лет на Сахалине» (1901), «Между миром и монастырем» (1903), «Шлиссельбургская крепость» (1907), «Тайны Царства Небесного» (1910).

За время своей каторги он очень сильно изменился – из революционера и атеиста превратился в государственника и ревностного христианина.

В это время у Ивана Ювачева начала проявляться склонность к мистике. И все это несмотря на то, что он был членом-корреспондентом физического отделения Академии наук. Отрицая признанное большинством толкование Священного Писания, приведенное в религиозных брошюрах, он даже имя для своего сына выбрал не просто так.

Рождению мальчика предшествовали три события. Первое – это то, что его рождение совпало с днем памяти святого Даниила. Второе – отец Хармса увидел этого древнееврейского пророка во сне. Третье – имя Даниил переводится как «Суд Божий», и Иван Ювачев видел в этом священный знак из-за событий, связанных с революцией 1905 года. Таким образом, Даниил Ювачев с самого своего рождения соединил в себе определенную долю мистики и реализма.

Мать Даниила Ювачева была дворянкой и также имела отношение к каторжной жизни: в 1900-е годы она содержала в Петербурге приют для бывших каторжанок.

Даниил Ювачев учился в немецкой школе (Петершуле), находившейся в Санкт-Петербурге и считавшейся привилегированной. Благодаря этой школе Даниил довольно основательно изучил иностранные языки – немецкий и английский.

В 1924 году Ювачев поступил в Ленинградский электротехникум, но через год был оттуда отчислен за «неактивность в общественных работах» и «слабую посещаемость». После этого он решил более не заниматься своим образованием в учебных заведениях и все свое время полностью посвятил литературной деятельности. В это время основным его доходом были гонорары за публикации.

Даниил, наряду с писательством, стал заниматься и самообразованием, более всего ему нравилось заниматься философией и психологией. Об этом он написал в своем дневнике.

Ювачеву очень нравилось творчество поэта А. В. Туфанова, он почувствовал в себе «силу стихотворства» во многом благодаря его стихотворениям.

А. В. Туфанов в свою очередь был последовтелем В. В. Хлебникова, книга которого «К зауми», написанная им в 1924 году, была в то время очень популярна. Также В. В. Хлебниковым в марте 1925 года был основан Орден Заумников. Среди главных фигур здесь был и Ювачев, которому принадлежал титул «визирь зауми».

Благодаря А. В. Туфанову Д. Хармс познакомился с учеником поэта-«хлебниковца» А. Введенским, на творчество которого оказал влияние И. Г. Терентьев. Перу А. Введенского принадлежит множество агитпьес, например «актуализующая» сценическая обработка «Ревизора», которую впоследствии спародировали в «Двенадцати стульях» И. Ильф и Е. Петров.

А. Введенский являлся наставником Д. Ювачева, к тому же между ними сложилась крепкая дружба. Тем не менее неправильно было бы утверждать, что их объединяет какое-то общее направление в творчестве. В творчестве А. Введенского присутствует определенная дидактическая установка, а у Ювачева установка скорее игровая.

Благодаря А. Введенскому Даниил Ювачев познакомился с довольно известными людьми – Л. Липавским и Я. Друскиным, которые впоследствии стали его друзьями. Я. Друскин и Л. Липавский закончили философское отделение факультета общественных наук. Их учителем был русский философ Н. О. Лосской, высланный в 1922 году из СССР. Друзья не отказались от своего учителя и стремились продолжить его дело – развивали идеи интуитивного знания и самоценности личности.

Впоследствии эти люди так или иначе оказали влияние на мировоззрение Даниила Ювачева. Более 15 лет они были восторженными слушателями и почитателями его творчества. Я. Друскину во время блокады удалось сохранить сочинения Хармса.

В 1922 году Друскин, Введенский и Липавский создали тройственный союз, а себя стали называть чинарями. Через три года в этот союз приняли и Даниила Ювачева. Именно в это время он и взял себе псевдоним Хармс – множественное число английского слова «harm» – «напасти». Под этим псевдонимом Д. Ювачев и стал скандально известен среди литераторов-авангардистов. Также он поменял и свой титул, вместо «визиря зауми» он стал «чинарем-взиральником».

Свои произведения, написанные для детей, Даниил Ювачев подписывал и другими псевдонимами: Чармс, Шардам и т. д. Своей настоящей фамилией Даниил Хармс никогда не пользовался.

В марте 1926 года Д. Хармса приняли во Всероссийский союз поэтов, где во вступительной анкете его псевдоним был закреплен. В этот союз Даниил Хармс представил большое количество своих произведений, некоторые из которых – «Стих Петра Яшкина – коммуниста» и «Случай на железной дороге» – были опубликованы в малотиражных сборниках Всероссийского союза.

В этот период Д. Хармс писал только детские стихотворения, и в СССР до конца 1980-х годов было напечатано лишь одно «взрослое» стихотворение Д. Хармса «Выходит Мария, отвесив поклон».

Благодаря членству в литобъединении Даниилу Хармсу была предоставлена возможность читать свои стихи перед широкой публикой. Этой возможностью Хармс воспользовался всего лишь один раз – в октябре 1926 года.

Хармс писал необычные стихотворения, драматичность которых была скрыта за их игровым началом. В 1926 году он и А. Введенский пытались поставить синтетический спектакль авангардистского театра «Радикс», который назывался «Моя мама вся в часах». К сожалению, этот спектакль так и не был до конца подготовлен.

Даниил Хармс через некоторое время после неудавшейся постановки спектакля познакомился с К. Малевичем. Впоследствии они стали очень дружны и Малевич даже подарил поэту свою книгу «Бог не скинут» с надписью «Идите и останавливайте прогресс»».

Позже, в 1936 году, уже после смерти К. Малевича на панихиде по художнику Д. Хармс прочитал свое стихотворение «На смерть Казимира Малевича».

Во многих произведениях Д. Хармса присутствует драматическая нота – «Лапа», «Искушение», «Месть», «Елизавета Бам» и т. д.

Пьеса «Елизавета Бам» 24 января 1928 года была представлена на единственном вечере «Объединения Реального Искусства» (ОБЭРИУ). В «Объединение Реального Искусства» входили в то время Д. Хармс, А. Введенский, К. Вагинов, Н. Заболоцкий, И. Бахтерев и Н. Олейников.

Д. Хармс реальным искусством называл слово, «очищенное от литературной шелухи». По его мнению, это было «чистотой порядка»: «Я думал о том, как прекрасно все первое. Как прекрасна первая реальность... Я творец мира, и это самое главное во мне. Я делаю не просто сапог, но раньше всего я создаю новую вещь. Мне важно, чтобы... порядок мира не пострадал, не загрязнился от соприкосновения с кожей и гвоздями. Чтобы... он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым. Когда я пишу стихи, то самым главным кажется мне не идея, не содержание, не форма и не туманное понятие „качества“, а нечто еще более туманное, непонятное рационалистическому уму: это чистота порядка. Истинное искусство... создает мир и является его первым отражением. Оно обязательно реально...».

Это общество просуществовало всего лишь три года (1927–1930) и никаким образом не затронуло творческие принципы Даниила Хармса. Н. Заболоцкий дал Хармсу следующую характеристику: «Поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях».

В конце 1927 года Б. Житков и Н. Олейников образовали Ассоциацию писателей детской литературы и пригласили в нее Д. Хармса.

Иногда Даниил Хармс рассуждал довольно странно: «...Великого императора Александра Вильбердата при виде ребенка тут же начинало рвать. ...Во времена Александра Вильбердата показать взрослому человеку ребенка считалось наивысшим оскорблением. Это считалось хуже, чем плюнуть человеку в лицо, да еще попасть, скажем, в ноздрю. За “оскорбление ребенком” полагалась кровавая дуэль».

С 1928 по 1941 год Даниил Хармс сотрудничал в журналах для детей «Чиж», «Еж», «Сверчок» и «Октябрята», в этот период он опубликовал около 20 детских книг. Эти произведения были естественным продолжением в творчестве Д. Хармса, они также наполнены игровой стихией.

Дневники и письма, написанные Хармсом в это время, свидетельствуют, что подобные произведения он писал исключительно ради заработка, и большого значения для автора они не имели.

Только благодаря стараниям С. Я. Маршака они были опубликованы. Эти произведения впоследствии резко критиковали, в «Правде» в 1929 году даже вышла статья «Против халтуры в детской литературе». Большинство исследователей творчества Д. Хармса этим и объясняют постоянную смену псевдонимов поэта.

Газета «Смена» в апреле 1930 года о некоторых неопубликованных произведениях Д. Хармса отзывалась как о «поэзии классового врага». Это стало предвестием ареста Д. Хармса в конце 1931 года и последующей ссылки в Курск. Его произведения стали воспринимать как «подрывную работу» и «контрреволюционную деятельность».

Ссылку Даниил Хармс отбывал вместе с А. Введенским. Н. Олейникова, их друга, расстреляли в 1937 году. А. Введенского в 1941 году, в самом начале войны, повторно арестовали. Объяснением этому было то, что А. Введенский был бывшим репрессированным, впоследствии его «принудительно эвакуировали». По дороге к месту заключения он погиб.

Через некоторое время, в 1932 году, Хармс вернулся в Ленинград. После этого в его творчестве произошли некоторые изменения. Поэзия стала менее важной в жизни поэта, количество написанных им стихотворений стало резко сокращаться. Существуют сведения, что последние свои стихотворения он написал в 1938 году.

В это время Д. Хармс написал известную свою повесть «Старуха». Затем вышли в свет его прозаические сочинения: «Сцены», «Случаи» и т. д. В произведениях Д. Хармса прослеживается один общий момент – существуют как бы два главных героя: лирический герой (это может быть заводила, затейник, визионер и так далее) и подчеркнуто наивный и простой рассказчик-наблюдатель, повествующий совершенно беспристрастно, иногда с долей цинизма.

В своем творчестве Даниил Хармс стремился показать жестокое несоответствие «непривлекательной действительности». Все это видно благодаря точной передаче с помощью жестов, точных деталей, речевой мимики и т. д.

Наряду с дневниками («Пришли дни моей гибели»), Д. Хармс писал и рассказы: «Упадание», «Реабилитация», «Рыцари», «Помеха». В этот период своей жизни Хармс наполнял свои произведения своеобразной жестокостью, пошлостью, чувством полной безысходности и власти полоумного произвола.

В 1933 году Д. Хармс, увлеченный известной московской актрисой Клавдией Васильевной Пугачёвой, писал ей: «...вы – это уже не вы, не то, чтобы вы стали частью меня или я частью вас, или мы оба частью того, что раньше было частью меня самого, если б я не был сам той частицей, которая в свою очередь была частью... Простите, мысль довольно сложная...».

Также Даниил Хармс писал ей довольно интересные стихотворения, которые, к сожалению, пропали. Удалось сберечь лишь несколько строк.

Когда в густой траве гуляет конь,

Она себя считает конской пищей.

Когда в тебя стреляют из винтовки,

И ты протягиваешь к палачу ладонь,

То ты ничтожество, ты нищий...

Когда траву мы собираем в стог,

Она благоухает. А человек, попав в острог,

И плачет, и вздыхает,

И бьется головой, и бесится,

И пробует на простыне повеситься...

В 1937 году Д. Хармс опубликовал свое произведение «Из дома вышел человек...», которое он объявил детской песенкой. Это во многом обострило ситуацию. Целый год произведения Д. Хармса не печатали в «Чиже», а это было очень важно для него: «...Продал чужую партитуру „Руслана“ за 50 рублей... Сделано последнее. 3 октября 37-го года».

В 1939 году Д. Хармс написал: «Интересно, что бессмертие всегда связано со смертью и трактуется разными религиозными системами либо как вечное наслаждение, либо как вечное страдание, либо как вечное отсутствие наслаждения и страдания».

В той или иной степени тема смерти и бессмертия присутствует практически во всех произведениях Даниила Хармса. Другими излюбленными его темами были некрофилия, педофилия, эротика, иногда переходящая в откровенную пошлость, и другие не менее необычные темы.

В этот период жизни Д. Хармс постоянно находился в долгах, денег не хватало. Но, несмотря на это, он писал стихи каждый день, зная, что при его жизни они вряд ли будут опубликованы. И его действительно не печатали, а в августе 1941 года арестовали за «пораженческие высказывания». На свободу он уже не вышел: через некоторое время поэт скончался в тюремной психиатрической больнице от истощения.

В протокола допроса Даниила Хармса от 23 декабря 1931 года были следующие строки: «В область детской литературы наша группа привнесла... заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной.

К наиболее бессмысленным своим стихам... я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные».

Д. Хармс был настроен категорически против новой власти. Это просматривалось не только в его творчестве, но и в повседневной жизни. По воспоминаниям: «Даниил Иванович никогда не говорил “Ленинград”. Только “Петербург”. Улицу свою никогда не называл Маяковской, только Надеждинской».

Из показаний Антонины Оранжереевой в Ленинградском НКВД: «Ювачев-Хармс в кругу друзей доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно. Заявлял, что посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Хармс-Ювачев говорил, что... необходимо уничтожить весь пролетариат...».

На фронте Хармс не был, его комиссовали как психически больного человека.

Позже он говорил: «Если государство уподобить человеческому организму, то в случае войны я хотел бы жить в пятке».

Существует мнение, что Хармса арестовали по доносу. Исследователь его творчества и жизни утверждал: «Хармс с друзьями собирались и куражились в доме у женщины, муж которой был начальником следственного отдела Ленинградского НКВД! В доме чекиста они вели себя, как всюду. Донос в деле, конечно, есть».

Произведения Даниила Хармса, даже уже опубликованные, были непопулярны вплоть до начала 1960-х годов. В 1962 году был издан сборник его детских стихотворений «Игра». Вообще его детские стихотворения, по мнению критиков, наполнены особой домашней атмосферой.

Иван Иваныч самовар

Был пузатый самовар

Трехведерный самовар.

В нем качался кипяток,

Пыхал паром кипяток,

Разъяренный кипяток...

Около 20 лет после этого Хармса пытались изображать своеобразным веселым детским массовиком-затейником. Его стихи даже использовали при создании детских мультфильмов. Однако подобный образ совершенно не согласовывался с содержанием большинства его произведений.

С 1978 года в ФРГ начали публиковать собрание сочинений Д. Хармса. Эту публикацию подготовили благодаря сохраненным В. Эрлем и М. Мейлахом рукописям Хармса.

К середине 1990-х годов Даниила Хармса признали одним из основных представителей русской художественной словесности 1920–1930-х годов, которая в определенной степени противостояла советской литературе. Его произведения стали переиздавать, изучать в учебных заведениях.

22 декабря 2005 года в Санкт-Петербурге в честь Даниила Хармса была открыта мемориальная доска. Место для ее установки выбрано не случайно. Она была размещена на фасаде дома №11 на улице Маяковского. Именно по этому адресу и жил поэт до самого своего ареста.

Установку мемориальной доски приурочили к столетию «мастера литературного абсурда».

На памятнике архитектор также вырезал название одного из стихотворений поэта «Из дома вышел человек». Существует мнение, что именно так и был арестован Даниил Хармс – в домашней одежде вышел из дома и больше туда не возвратился...

Николай Михайлович Рубцов. «Я умру в крещенские морозы...»

Однажды поэт Николай Рубцов написал:

Я умру в крещенские морозы.

Я умру, когда трещат березы.

А весною ужас будет полный:

На погост речные хлынут волны!

Из моей затопленной могилы

Гроб всплывет, забытый и унылый,

Разобьется с треском, и в потемки

Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое...

Я не верю вечности покоя!

Кто мог тогда подумать, что это стихотворение станет пророческим.

Николая Рубцова, пожалуй, можно назвать самым злополучным поэтом России. Он не только сам умудрялся раз за разом попадать в неприятности, но и втягивал в них окружающих. При этом поразителен тот огромный поэтический дар, которым Рубцов был наделен от природы.

Родился Николай Рубцов в городе Емецке 3 января 1936 года. Отец Николая, Михаил Андрианович Рубцов, работал в местном леспромхозе в должности начальника ОРСа. Мать, Александра Михайловна Рубцова, была обычной домохозяйкой.

Семья Рубцовых была достаточно большой: мать, отец, три сына и три дочери. Николай родился пятым ребенком, долгое время был самым младшим, а потому находился в центре внимания не только своих родителей, но и остальных детей.

Накануне войны Николай Рубцов вместе со своей семьей переехал в Вологду. Там его отец начал работать в горкоме партии, откуда в 1942 году был призван на фронт. Это стало трагедией для семьи, так как незадолго до этого умерли жена Михаила Андриановича и две его старшие дочери. Разумеется, бросить своих детей одних старший Рубцов никак не мог, поэтому обратился за помощью к своей сестре Софье Андриановне. И тут Михаила ждал еще один неприятный сюрприз. Его сестра наотрез отказалась взять к себе всех его детей, согласившись приютить только старшую дочь – Галину. Младшие дети, оставшись без опеки отца, оказались разбросанными по стране: Альберт попал в ФЗУ, Борис и Николай – в Красковский дошкольный детдом.

Жизнь Николая Рубцова в детдоме оказалась несладкой. Шла война, в стране был голод. Единственное, что поддерживало силы маленького Коли – это тарелка постного бульона и 50 граммов хлеба, выдаваемые раз в день. Оголодавшие дети вынуждены были воровать продукты в ближайших населенных пунктах, на полях и огородах, а временами побирались на улицах.

Несмотря на то что всем детям в детдоме жилось нелегко, Коле приходилось гораздо тяжелее, ведь прошло совсем немного времени с того момента, как мальчик потерял сначала мать, а затем отца, братьев и сестер. Сильнее чем голод его угнетало одиночество, тем более что его младшего брата Бориса, с которым они вместе попали в детдом, через какое-то время решили оставить в Краскове, а Колю отправили в другой детский дом, находившийсяся в Тотьме. Маленький Борис был последней ниточкой, которая связывала Колю с семьей и родным домом, и вот она оборвалась. Единственная надежда была на отца, который вскоре вернулся с войны, однако и она не оправдалась.

Михаил Андрианович Рубцов, на время войны вынужденный отдать своих детей в чужие руки, не собирался вспоминать о них, вернувшись домой. Вскоре он женился и переехал в другой город, у него появились другие дети и он окончательно забыл и о Коле, и о его братьях, и о теперь уже взрослой дочери.

Тем временем Коля потихоньку обживался в детдоме и вскоре стал лучшим учеником. Третий класс мальчик закончил с наивысшими результатами, а потому был награжден похвальной грамотой. В это же время он написал свое самое первое стихотворение, о котором впоследствии говорил с немного ироничной грустной усмешкой.

Характер Коли, воспитанного в дружной семье, всегда был очень ласковым. Его товарищи по детдому не раз с удивлением наблюдали, как обиженный мальчик отбегал в сторону, закрывал лицо руками и плакал. Может быть именно благодаря этому Николай на протяжении всей своей детдомовской жизни находился под благосклонным покровительством воспитателей и сверстников, за что и получил кличку «Любимчик».

Летом 1950 года Николай Рубцов закончил семь классов, получил диплом и охотно покинул стены родного детдома. Вскоре он приехал в Ригу, где попытался поступить в мореходное училище, о котором мечтал последние несколько лет. К сожалению, его мечта так и не осуществилась, поскольку в училище брали юношей, которым уже исполнилось 15 лет, а Коля был на год моложе. Огорченный неудачей, молодой человек неохотно вернулся в Тотьму и поступил учиться в лесной техникум.

Однако мечте Рубцова о море, несмотря ни на какие жизненные препоны, все же суждено было сбыться. В 1952 году после окончания техникума он приехал в Архангельск, где, выгадав момент, устроился работать на старое судно «Архангельск» помощником кочегара.

Команда «старой калоши» состояла преимущественно из закоренелых бичей, взять над которыми верх оказалось не так просто, как мнилось Коле. Сильные, повидавшие жизнь мужики и в грош не ставили худенького наивного юнца, однако в море и под присмотром капитана остерегались задирать своего малолетнего товарища.

Николай проработал на «Архангельске» несколько месяцев, а затем уволился, чтобы продолжить учиться. В 1953 году он приехал в Киров, поступил в горный техникум, через год бросил его и начал беспорядочно ездить по стране, перебиваясь случайными заработками.

Весной 1955 года Николай Рубцов вернулся в Вологду и, движимый случайным порывом, сделал попытку найти отца. Зная, что он бросил детей, Коля, тем не менее, пересилил себя и первым пошел на контакт. Но встреча не принесла ему желаемого облегчения. У Михаила Андриановича Рубцова были новая жена, дети, хорошая работа в ОРСе и отдельная квартира. Появление почти забытого сына его определенно не обрадовало. Понявший это Николай молча повернулся и ушел. Вскоре он получил приглашение от своего старшего брата, Альберта, приехать и устроиться на работу к нему на особый полигон под Ленинградом, расположенный недалеко от поселка Приютино.

Николай вновь встретился со своим старшим братом, который к тому времени был давно женат и очень обрадовался родственнику. Коля быстро устроился на работу, поселился в местном общежитии, где вскоре встретил свою первую любовь – Таисию.

Красивая улыбчивая девушка необычайно понравилась Коле, но, увы, не взаимно. Тем не менее Таисия не отказывалась от свиданий с Николаем и охотно прогуливалась с ним по центральной улице поселка. Однако счастье Рубцова длилось недолго – в 1955 году ему пришлось идти служить в армию. Облегченно вздохнувшая Таисия проводила его с приличествующей случаю печалью, немного подумала и вышла замуж за другого.

Служил Николай на Северном флоте, визирщиком на эскадренном миноносце. Он быстро нашел общий язык с товарищами и легко преодолевал трудности, вскоре заслужив право приходить на заседания литературного объединения при известной в то время газете «На страже Заполярья», в которой вскоре начали появляться его стихи, которые, однако, не отличались особыми литературными достоинствами.

Осенью 1959 года Рубцов закончил службу и устроился работать на Кировский завод в Ленинграде. Там он впервые в жизни стал получать большую зарплату, которая позволяла холостому поэту нормально существовать, питаясь не только хлебом, макаронами и чаем. В одном из своих писем Альберту Коля с каким-то радостным недоумением признавал: «С получки особенно хорошо: хожу в театры и в кино, жру пирожное и мороженое и шляюсь по городу, отнюдь не качаясь от голода». Однако написанные ниже в том же письме строчки, напротив, дышать печалью: «Живется как-то одиноко, без волнения, без особых радостей, без особого горя. Старею понемножку, так и не решив, для чего же живу».

В 1960 году Рубцов регулярно посещал литературный кружок при газете «Кировец» и собрания литературного объединения «Нарвская застава». В это время он много писал. Это были и серьезные, и юмористические произведения, которые пользовались у коллег большим успехом.

В 1962 году вышла первая книга Рубцова «Волны и скалы». Немного позднее на одной из вечеринок он встретился с Генриеттой Меньшиковой. Вскоре они поженились, а спустя несколько месяцев у них родилась дочь, которую назвали Еленой. Рубцов, который еще в детстве остался без семьи, держа на руках маленького хрупкого ребенка, был вне себя от счастья. Дочка. Его собственная. Самый близкий человек в этом мире. Только одно событие омрачило для Николая этот год – умер от рака его отец. Несмотря на то, что Михаил Андианович уже давно умер в сердце своего сына, узнав о смерти отца, поэт все же огорчился.

Вскоре Рубцов легко поступил в Литинститут и спустя немного времени стал очень популярным у столичных читателей. Его стихи «Добрый Филя», «Осенняя песня» и «Видения на холме» были опубликованы и стали широко известными. Отношение к поэту среди его коллег тем не менее было разным. Некоторые считали Рубцова бездарным, другие одиозным, и только некоторые видели в нем гениального поэта.

Люди, хорошо знавшие Рубцова по годам его обучения в Литинституте, считали поэта очень мнительным и суеверным. Он с удовольствием рассказывал товарищам истории о нечистой силе и нередко гадал на различных предметах.

Однажды Рубцов принес в свою комнату в общежитии несколько листов черной копировальной бумаги, вырезал из них самолетики, открыл окно и сказал друзьям: «Каждый самолет – судьба. Как полетит – так и сложится. Вот судьба... (и он назвал имя одного из своих приятелей-студентов)». Черный самолетик вылетел на улицу из окна, плавно пролетел несколько метров и мягко приземлился на дорожку под окном. Второй самолетик повел себя точно также, а вот третий, о котором Рубцов сказал, что это его судьба, подхваченный случайным порывом ветра, резко взмыл вверх и вдруг, совершив крутой вираж, стремительно упал вниз, ударившись о землю. Бумага смялась. Увидев это, Рубцов побледнел, захлопнул окно, выбросил оставшуюся бумагу и больше никогда не гадал на судьбу. Еще несколько дней после этого происшествия Рубцов ходил мрачный и подавленный.

Зимой 1963 года Рубцов пьяным пришел в Центральный дом литераторов, устроил там скандал и драку, за что его в первый раз выгнали из Литинститута. Приказ об отчислении был подписан на следующий день после происшествия.

Ректор, человек незлопамятный и понимающий, далеко не случайно решил обойтись с нарушителем порядка столь сурово. Это объяснялось тем, что молодой поэт за время обучения в институте ранее уже неоднократно являлся главным действующим лицом пьяных историй, а происшествие в Доме литераторов лишь подтолкнуло руководство к принятию окончательного решения.

К счастью, вскоре выяснилось, что Рубцов был гораздо меньше виноват в происшедшем, чем казалось на первый взгляд, и ему с некоторыми оговорками разрешили продолжить обучение в институте. Ректор Литинститута И. Н. Серегин издал новый приказ, который гласил: «В связи с выявленными на товарищеском суде смягчающими вину обстоятельствами и учитывая раскаяние тов. Рубцова Н. М., восстановить его в числе студентов 2-го курса...».

Разумеется, ректор предполагал, что после такого случая Рубцов станет более осторожным и перестанет вести себя столь вызывающе. Он ошибся. Не прошло и полугода, как Николай стал инициатором новой скандальной истории. И вновь события развернулись в Центральном доме литераторов.

Николай в компании близких друзей сидел в кафе и отмечал очередное знаменательное событие. Молодые люди весело смеялись и шутливо хлопали друг друга по плечам. Рубцов весело рассказывал собутыльникам смешные истории и читал последние стихи. На сердце у него было удивительно легко. Однако приятный поначалу вечер закончился скандалом.

Незадолго до закрытия кафе Рубцов полушутливо потребовал у официантки водки. Девушка, и без того поглядывавшая на них с подозрением, решила не рисковать и отказала, заявив, что спиртное закончилось. При этом она на глазах Рубцова всего через несколько минут отнесла полный графин водки другим, более важным посетителям. Разумеется, пьяный и безмерно возмущенный Рубцов не стерпел и решительно заявил официантке: «Дадите водки – уйдем, нет – тоже уйдем, но платить за столик не будем!»

Официантка немедленно пожаловалась метрдотелю, который в свою очередь вызвал милицию. Студентов вывели из ресторана и повезли в местное отделение, но по дороге товарищи Рубцова таинственным образом исчезли и поэтому вся вина за произошедшее в ресторане легла на Николая.

Этот случай окончательно истощил терпение ректора института, и 26 июня того же года проштрафившийся Рубцов с позором был окончательно изгнан из института.

Невезение поэта в подобных случаях поразительно. Неприятности сопровождали его на протяжении всей жизни. Однако, к удивлению друзей, после отчисления из Литинститута Николай не потерял оптимизма, напротив, внешне он выглядел неплохо и, видимо, не бедствовал. Объяснялось это достаточно просто. В то время его личная жизнь протекала более чем благополучно. С женой и дочерью у него были очень хорошие отношения, а журналы «Молодая гвардия» и «Юность» впервые опубликовали достаточно большие сборники его стихов. Таким образом, у поэта была не только моральная, но и финансовая поддержка. Однако вечное невезение Рубцова, временно задремав, вскоре проснулось и с огромным энтузиазмом взялось за дело.

Деньги, полученные от издательств, быстро закончились, а взять новые ему было неоткуда. Мизерные гонорары, присылаемые из газеты «Ленинское знамя», где он периодически печатался, никаким образом не могли покрыть издержки Николая. Молодой человек голодал, ходил в жалких обносках и не имел возможности даже лишний раз помыться.

И тут, как будто финансовых неприятностей было мало, пришла новая беда. Безработный Рубцов был публично объявлен тунеядцем. Его портрет был вывешен в сельпо деревни, где он был прописан, а сам поэт раскритикован общественностью. Вот тут он понял, каково быть объектом насмешек людей. То обозленный на весь свет, то теряющий сознание от голода, то плачущий от бессильной обиды, Рубцов нашел утешение в своем творчестве. Единственным, что поддерживало его силы в эти дни, стали самогон и водка, которыми его угощали такие же, как он, безработные опустившие люди. Тем не менее именно в это неблагополучное для него время Рубцов написал стихи, которые в дальнейшем в большинстве своем вошли в число лучших произведений российской поэзии.

Зимой 1965 года Николай Рубцов, благодаря помощи своих друзей, опять вернулся к учебе в Литературном институте. Тем не менее, поскольку столичной прописки у поэта не имелось, ему пришлось постоянно переезжать с места на место, ночуя то у своих друзей, то в заброшенных домах, то на вокзальных скамейках. Весной 1965 года его неприкаянная жизнь закончилась. Он в третий раз был отчислен из института за очередную пьяную выходку, опять привлекшую к себе внимание органов правопорядка.

На этот раз отчисление Рубцова даже не обсуждалось. Ректор института решительно положил перед неудачливым студентом его документы и с облегчением указал на дверь. Рубцов, не удержавшись, расплакался и с тяжелым сердцем вышел на улицу.

Несчастья продолжали преследовать поэта. В том же году его теща, настроив дочь против зятя, начала изводить Николая, подталкивая его уйти из дома. В конце концов поэт так и сделал. Следующие несколько лет он скитался по стране, побывав даже в Сибири. Перебиваясь случайными заработками, голодая, лишенный крова и близких людей, поэт тем не менее продолжал писать. Именно тогда из-под его пера вышел очередной сборник стихов, который Рубцов назвал «Звезда полей». Эта книга, которую он опубликовал, вернувшись, наконец, в столицу, сделала поэта популярным и привела его в Союз писателей.

Через некоторое время Николаю показалось, что его личная и профессиональная жизнь начала устраиваться. Ему дали комнату в общежитии. Он наконец-то закончил Литинститут и начал работать в редакции газеты «Вологодский комсомолец». Затем он получил небольшую однокомнатную квартиру, которая показалась полунищему поэту верхом роскоши. Казалось бы, жизнь постепенно налаживалась, но ожидания Николая не оправдались. 2 мая 1969 году в его жизнь вошла Людмила Дербина, в конце концов приведшая поэта к гибели.

Рубцов познакомился с Дербиной в общежитии Литературного института, однако в первую их встречу поэт произвел на нее весьма отталкивающее впечатление. В то время Рубцов носил ветхое неприметное пальто, старый вытертый берет и буквально разваливающиеся ботинки. Неудивительно, что Люда с отвращением от него отвернулась. Но прошло четыре года, Дербина случайно прочитала книгу Рубцова «Звезда полей», и мир для нее изменился.

К моменту следующей встречи с Рубцовым у Дербиной позади уже было неудачное замужество, от которого осталась маленькая дочь. Услышав, что личная жизнь Николая тоже не устроена, она захотела узнать его получше. У них завязался бурный роман, и Люда вместе с дочерью переселилась поближе к Рубцову.

Молодая Дербина, неосмотрительно отдавшая свое сердце Николаю, изо всех сил «хотела сделать его жизнь более-менее человеческой...» Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил. Купила я ему как-то куртку, замшевую, на “молнии”. Через месяц спрашиваю – где? Он так спокойно: “А-а, подарил, понравилась тут одному”.

Все восхищались его стихами, а как человек он был никому не нужен. Его собратья по перу относились к нему снисходительно, даже с насмешкой, уж не говоря о том, что равнодушно. От этого мне еще более было его жаль. Он мне говорил иногда: “Люда, ты знай, что, если между нами будет плохо, они все будут рады...”

Отношения между Рубцовым и Дербиной были очень неровными. Их знакомые постоянно удивлялись – Николай и Люда то ссорились и расходились навсегда, то вдруг неожиданно опять сходились и некоторое время жили душа в душу. Создавалось впечатление, что над этой парой витало какое-то проклятье, которое не позволяло им ни жить вместе, ни окончательно разойтись.

Зимой 1971 года Рубцов отчаялся что-либо изменить в своей жизни. Как будто ощущая тяготеющее над ним проклятье, он написал в «Элегии»: «Я умру в крещенские морозы...» Говорят, что у многих поэтов и писателей есть дар предвидения, возможно, и Рубцов был им наделен, поскольку написанные им роковые слова оказались пророческими.

В декабре этого года Николай и Люда в очередной раз поссорились и разошлись. 5 января Дербина, решив простить возлюбленного, приехала к нему домой, где они не просто помирились, а решили наконец узаконить свои отношения, то есть пожениться. Регистрация брака была назначена на 19 февраля.

18 января Рубцов и Дербина пошли в паспортный стол, чтобы прописать Люду в квартире Николая, но получили категоричный отказ, поскольку в квартире Рубцова не было место для ребенка Дербиной. Расстроенные молодые люди вышли из жилконторы и решили зайти к друзьям, работавшим в редакции газеты «Вологодский комсомолец», но намерения своего так и не выполнили. Проходя мимо знаменитого среди журналистов ресторана «Север», пара неожиданно встретила не вполне трезвую компанию друзей-журналистов. Обрадовавшись неожиданному развлечению, Рубцов и Дербина решили пойти с ними в шахматный клуб, чтобы отметить там день рождения одного из знакомых.

В разгар веселья Николай, бывший уже сильно навеселе, неожиданно приревновал подругу к журналисту Задумкину, сидевшему неподалеку. Ценой невероятных усилий Люде удалось превратить назревающий скандал в шутку. Рубцов успокоился, но обрадовалась Дербина слишком рано. Вся изрядно подвыпившая компания отправилась на квартиру Рубцова, чтобы продолжить вечеринку. И тут события приняли опасный оборот.

В Николае вновь разгорелась ревность. Он начал скандалить и кидаться с обвинениями на Задумкина. Собутыльники Николая, видя, что поэта не удастся утихомирить так же легко, как в ресторане, спешно откланялись и удалились. В квартире остались только Рубцов и Людмила. Упреки посыпались с новой силой. Николай обвинил возлюбленную в измене не только с Задумкиным, но и с другими журналистами, а также рассказал, что он сделает с ней и ее предполагаемыми любовниками. У слушавшей его женщины от таких откровений буквально волосы встали дыбом. Потрясенная Людмила на этот раз решила не просто уйти от Николая, а никогда больше к нему не возвращаться.

Уже значительно позже, рассказывая свою историю в отделении милиции, в полном отчаянии, но твердо она говорила: «Я замкнулась в себе, гордыня обуяла меня. Я отчужденно, с нарастающим раздражением смотрела на мечущегося Рубцова, слушала его крик, грохот, исходящий от него, и впервые ощущала в себе пустоту. Это была пустота рухнувших надежд.

Какой брак?! С этим пьянчужкой?! Его не может быть!

– Гадина! Что тебе Задумкин?! – кричал Рубцов. – Он всего лишь журналистик, а я поэт! Я поэт! Он уже давно пришел домой, спит со своей женой и о тебе не вспоминает!..

Рубцов допил из стакана остатки вина и швырнул стакан в стену над моей головой. Посыпались осколки на постель и вокруг. Я молча собрала их на совок, встряхнула постель, перевернула подушки...

Рубцова раздражало, что я никак не реагирую на его буйство. Он влепил мне несколько оплеух. Нет, я их ему не простила! Но по-прежнему презрительно молчала. Он все более накалялся. Не зная, как и чем вывести меня из себя, он взял спички и, зажигая их, стал бросать в меня. Я стояла и с ненавистью смотрела на него. Все во мне закипало, в теле поднимался гул, еще немного, и я кинулась бы на него! Но я с трудом выдержала это глумление и опять молча ушла на кухню...

Где-то в четвертом часу я попыталась его уложить спать. Ничего не получилось. Он вырывался, брыкался, пнул меня в грудь... Затем он подбежал ко мне, схватил за руки и потянул к себе в постель. Я вырвалась. Он снова, заламывая мне руки, толкал меня в постель. Я снова вырвалась и стала поспешно надевать чулки, собираясь убегать.

– Я уйду.

– Нет, ты не уйдешь! Ты хочешь меня оставить в унижении, чтобы надо мной все смеялись?! Прежде я раскрою тебе череп!

Он был страшен. Стремительно пробежал к окну, оттуда рванулся в ванную. Я слышала, как он шарит под ванной, ища молоток... Надо бежать! Но я не одета! Однако животный страх кинул меня к двери. Он увидел, мгновенно выпрямился. В одной руке он держал ком белья (взял его из-под ванны). Простыня вдруг развилась и покрыла Рубцова от подбородка до ступней. “Господи, мертвец!” – мелькнуло у меня в сознании.

Одно мгновение – и Рубцов кинулся на меня, с силой толкнул обратно в комнату, роняя на пол белье. Теряя равновесие, я схватилась за него, и мы упали. Та страшная сила, которая долго копилась во мне, вдруг вырвалась, словно лава, ринулась, как обвал... Рубцов тянулся ко мне рукой, я перехватила ее своей и сильно укусила. Другой своей рукой, вернее, двумя пальцами правой руки, большим и указательным, стала теребить его за горло. Он крикнул мне: “Люда, прости! Люда, я люблю тебя!” Вероятно, он испугался меня, вернее, той страшной силы, которую сам у меня вызвал, и этот крик был попыткой остановить меня. Вдруг неизвестно отчего рухнул стол, на котором стояли иконы, прислоненные к стене. На них мы ни разу не перекрестились, о чем я сейчас горько сожалею. Все иконы рассыпались по полу вокруг нас. Сильным толчком Рубцов откинул меня от себя и перевернулся на живот. Отброшенная, я увидела его посиневшее лицо. Испугавшись, вскочила на ноги и остолбенела на месте. Он упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье, которое рассыпалось по полу при нашем падении.

Я стояла над ним, приросшая к полу, пораженная шоком. Все это произошло в считанные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец. Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, его толчок был агонией. Уткнувшись лицом в белье и не получая доступа воздуха, он задохнулся...

Тихо прикрыв дверь, я спустилась по лестнице и поплелась в милицию. Отделение было совсем рядом, на Советской улице...»

Ю. Нагибин, описывая произошедшие в квартире Рубцова события, писал в своем дневнике: «Когда он, хрипя, лежал на полу, она опомнилась и выбежала на улицу. “Я убила своего мужа!”, – сказала она первому встречному милиционеру. “Идите-ка спать, гражданка, – отозвался блюститель порядка. – Вы сильно выпимши”. – “Я убила своего мужа, поэта Рубцова”, – настаивала женщина. “Добром говорю, спать идите. Не то – в вытрезвитель”. Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут случился лейтенант милиции, слышавший имя Рубцова. Когда они пришли, Рубцов не успел остыть. Минут бы на пять раньше – его еще можно было бы спасти...».

Людмила Дербина была приговорена Вологодским городским судом «к семи годам лишения свободы за умышленное убийство в ссоре, на почве неприязненных отношений». Отсидев в тюрьме пять с половиной лет, Дербина была амнистирована. Выйдя на свободу, она написала книгу «Воспоминания», где подробно, ничего не приукрашивая, описала жизнь и смерть Николая Рубцова.

В 1973 году могила Николая Рубцова была увенчана мраморным надгробием – плитой с изображенным на ней барельефом Рубцова, под которым была аккуратно выбита строка из его собственного стихотворения: «Россия, Русь! Храни себя, храни!».


| |

2. Сергей Эфрон (1893–1941) – российский публицист, литератор, офицер Белой армии. Писал рассказы, пробовал играть в театре у Таирова, издавал журналы, а также занимался подпольной деятельностью. В октябре 1917 г. участвует в боях с большевиками в Москве, затем – в Белом Движении, в Офицерском генерала Маркова полку, участвует в Ледяном походе и обороне Крыма.
Муж Марины Цветаевой, отец их детей – Ариадны, Ирины и Георгия (Мура). ()

7. Наталья Сергеевна Гончаро́ва (1881–1962) – русская художница-авангардистка. Внесла значительный вклад в развитие авангардного искусства в России.
Иллюстрировала книги футуристов: А. Кручёных и В. Хлебников – «Мирсконца», «Игра в аду» (1912 год) , А. Кручёных – «Взорваль», «Две поэмы. Пустынники. Пустынница» (1913 год), Сборник «Садок судей» № 2 (1913 год), К. Большаков – «Le futur», «Сердце в перчатках» (1913 год) и др. По инициативе А. Кручёных издаются литографированные открытки с рисунками Гончаровой.
Совместно с Ларионовым организовала и участвовала в выставках «Бубновый валет» (1910), «Ослиный хвост» (1912), «Мишень» (1914), «№ 4». Входила в мюнхенское объединение «Синий всадник» и участвовала в одноименной выставке в 1912 году. Принимала участие в выставках «Мира искусства»(1911–1913. Москва, С.-Петербург).
Марина Цветаева и Наталья Гончарова познакомились летом 1928 года. Марк Слоним рассказал Цветаевой о своих беседах с Гончаровой и Ларионовым. «МИ загорелась: “Как, Наталья Гончарова? Совпадение или родство?”» – писал Слоним. Знакомство произошло в маленьком парижском кафе, где часто собирались поэты, художники, журналисты, и почти всегда обедали Гончарова и Ларионов.
Наталья Гончарова была внучатой племянницей жены поэта Натальи Николаевны. Отсюда идея Цветаевой – написать очерк о двух Гончаровых. Ко времени знакомства с Цветаевой Гончарова была знаменитой художницей-авангардисткой, участницей вместе с Михаилом Ларионовым многих футуристических выставок в России и за рубежом. Оформление в 1914 г. дягилевского «Золотого петушка» дало ей признание и возможность приобрести мастерскую в Париже.
При создании очерка Цветаева пользовалась монографией Э.Эганбюри «Наталья Гончарова. Михаил Ларионов» (М., 1913). А для сопоставления двух Гончаровых (прежней, пушкинской Натали и современной Натальи Сергеевны) – книгой В.Вересаева «Пушкин в жизни». В итоге – ей удалось искусно переплести три жанра: исследование, интервью и эссе.

8. Ариадна Сергеевна Эфро́н (1912–1975) – дочь Марины Ивановны Цветаевой и Сергея Яковлевича Эфрона. Родилась 5 (18) сентября 1912 года в Москве.
Переводчица прозы и поэзии, мемуарист, художница, искусствовед, поэтесса (оригинальные стихи, кроме написанных в детстве, при жизни не печатались).
Родители и близкие называли Ариадну Алей; ей посвящено большое число стихотворений Цветаевой (включая цикл «Стихи к дочери»), сама Аля с раннего детства писала стихи (20 стихотворений опубликованы матерью в составе своего сборника «Психея»), вела дневники, поражающие оригинальностью и глубиной. В 1922 г. выехала с матерью за границу. С 1922 по 1925 г. жила в Чехословакии, с 1925 по 1937 г. – во Франции, откуда 18 марта 1937 г. первой из семьи вернулась в СССР. (